Вл. Маяковский: славу писателю делает "вечерка"

владимир владимирович в нашей газете.

Дорогие читатели! перед вами очередной выпуск страницы "к 80-летию "вечерней москвы". Обращаемся ко всем, чьи пути-дороги пересеклись за эти годы с нашей (и вашей) газетой. Будем благодарны за воспоминания, снимки, житейские истории, связанные с "вечерней москвой".

Ждем ваших писем.

Эти заметки написаны журналистом и литературным критиком марком борисовичем чарным (1901-1976) для книги мемуаров "ушедшие годы" (м.; 1967). В 1924-1928 годах он работал заместителем редактора газеты "вечерняя москва", которая тогда помещалась на большой дмитровке, над и ныне существующим ломбардом (сейчас, кстати, там находится одно из изданий нашего концерна - еженедельник "вечерний клуб"). В этом доме маяковский был своим человеком.

Марк чарный.

Поэт пишет фельетон.

Кабинетик у меня был маленький, и густой голос маяковского, его фигура атлета, большие шаги не только наполняли комнатку целиком, но, казалось, раздвигали стены.

На голос маяковского собирались все сотрудники редакции. Он часто читал нам стихи, потом возникал разговор не только о стихах, но и о жизни, о политических событиях, о том, что волнует сегодня газету.

В кабинетике стоял небольшой деревянный диван. В хорошую минуту владимир владимирович любил укладываться на нем и подымить папиросой. "Укладываться" - это, впрочем, неточно: чтобы уместиться кое-как, маяковскому приходилось круто подгибать ноги.

Владимир владимирович дымил, обдумывая свое, а я продолжал читать рукописи. Входили сотрудники редакции, посетители и не без умиления оглядывались на гиганта маяковского, столь уютно устроившегося на маленьком диванчике.

Если в нашем разговоре его что-либо заинтересовывало, он, продолжая лежать, подавал реплики, вступал в беседу.

В газете маяковский не только не гнушался "заказа", но настойчиво выспрашивал: ну, что у вас нового? на столе? покажите! расскажите! о чем писать? замысел стихов возникал часто в таком редакционном разговоре, обсуждении, споре.

Вспоминается следующий эпизод. Владимир владимирович как-то зашел ко мне вскоре после того, как на мой стол легло сообщение отдела городских новостей: один из руководителей мкх, то есть московского коммунального хозяйства, долженствующего заботиться о благоустройстве города, цивцивадзе, решил украсить московские бульвары скульптурами. Мы вели в "вечерней москве" большую кампанию под общим заголовком "довольно ломать колеса". Москва тогда с дореволюционных времен оставалась булыжной - древние римляне две тысячи лет тому назад и то вымащивали дороги глаже и надежней, чем московские дореволюционные "отцы города". По булыжнику даже на центральных улицах грохотали телеги, с мостовой подымалась едкая пыль, появившиеся автомобили преждевременно выходили из строя. Оказалось, что, по планам тогдашнего мкх, москву можно будет покрыть асфальтом лет через... Пятьдесят... Что же, писали мы, вы хотите въехать в социализм на булыжнике?

- и вот, извольте видеть, - рассказывал я маяковскому, - цивцивадзе собирается скульптуры и вазы устанавливать...

Владимир владимирович саркастически улыбнулся, передвинул папиросу из одного угла рта в другой и через несколько дней принес мне стихотворение "слегка нахальные стихи товарищам из эмкахи". Это был великолепный фельетон, полный остроумия и сатиры:

мостовой

разбитой едучи,

думаю

о цивцивадзе.

Нам нужны,

товарищ медичи,

мостовые,

а не вазы.

Рвань,

куда ни поглазей,

грязью

глаз любуется.

Чем

устраивать музей,

вымостили бы улицы.

Штопали б

домам

бока

да обчистили бы грязь вы!

мы бы

обошлись пока

гоголем

да тимирязевым.

Фельетон назавтра же появился в газете.

Таких примеров совместного удара - статьей и стихом, заметкой и фельетоном, - удара, в котором непосредственно и самое действенное участие принимал маяковский, было немало. Газета агитирует за участие в подготовке к обороне, за массовое вступление в осоавиахим, и маяковский дает стихи, которые начинаются:

кому в москве неизвестна никольская?

асфальтная улица,

ровная,

скользкая,

на улице дом -

семнадцатый номер... -

Это дом, в котором была устроена впечатляющая выставка осоавиахима об угрозах будущей войны; и заканчивается стихотворение призывом вступать в общество.

Летом "вечерняя москва" много занималась порядком в дачных поселках, писала о плохой организации дела на вокзалах, в учреждениях, связанных с летним отдыхом москвичей. Маяковский вмешался в это дело остроумно бичующим стихотворением "мы отдыхаем":

пару третей

из короткого лета

мы

стоим

в ожиданьи билета.

"Вечерняя москва", пожалуй, первая из советских газет стала уделять значительное внимание физической культуре и спорту. Этот отдел был в газете постоянным. По нашей инициативе стали проводиться ежегодные кроссы бегунов на приз "вечерней москвы". Эти кроссы, проходившие по садовому кольцу, привлекали внимание десятков тысяч москвичей и служили отличной пропагандой массового спорта.

17 августа 1928 года мы дали специальную подборку, посвященную всесоюзной спартакиаде. По моей просьбе маяковский принял участие в этой страничке и дал нам стихотворение "это те же".

Длятся

игрища спартакиадные.

Глаз

в изумлении

застыл на теле -

тело здоровое,

ровное,

ладное.

Ну и чудно же в самом деле!

испорченный обед.

В декабре 1925 года маяковский принес мне одно из произведений, написанных им во время путешествия в америку, - "мелкая философия на глубоких местах". Это чудесное лирическое стихотворение и было впервые напечатано в "вечерней москве" 14 декабря 1925 года.

В связи с ним произошел следующий эпизод. В стихотворении имеется строфа:

есть

у воды

своя пора:

часы прилива,

часы отлива.

А у стеклова

вода

не сходила с пера.

Несправедливо.

Стеклов был ряд лет ответственным редактором газеты "известия", органа советского правительства. Изо дня в день появлялись в газете за подписью стеклова большие передовые статьи. Маяковский имел основание критиковать эти статьи - в журналистских и партийных кругах статьи стеклова шутя назывались не "передовицы", а "стекловицы". Но удобно ли было в печати компрометировать автора статей, которые за границей рассматривались как официозные? не нанесет ли это ущерба советской внешней политике?

я поделился этими сомнениями с маяковским и предложил вместо слова "стеклова" поставить многоточие. Владимир владимирович поморщился, но согласился. Так, с многоточием, стихотворение и было напечатано.

В тот же день в доме печати состоялся диспут на тему "больные вопросы советской печати". Выступая, маяковский, между прочим, изложил разговор, который был у нас накануне по поводу слова "стеклова". Свое согласие заменить это слово точками он объяснил сейчас причинами очень интересного характера:

"сегодня появилось в "вечерке" мое стихотворение "мелкая философия на глубоких местах". Редактор спросил: "можно ли не включать слова: "а у стеклова вода не сходила с пера"? если бы я тогда, когда писал, знал, что стеклов не является уже редактором "известий", я бы вычеркнул эти слова сам, они были для меня ценны в работе. Я не протестовал, черкайте, потому что каждый включит свою фамилию на место вычеркнутого стеклова, если захочет. Каждый может поставить: "а у луначарского вода не сходила с пера"... И т. П. И если я не протестовал, то только из затаенного желания досадить сразу тридцати человекам, а не только одному".

После такого разъяснения - не правильнее ли было бы во всех последующих изданиях печатать это стихотворение по тексту "вечерней москвы"?

принципиальность маяковского не знала компромиссов. Однажды он разгневался не на шутку. Мы находились в ресторане, помещавшемся в полуподвальном этаже дома герцена, что на тверском бульваре. Об этом ресторане, который в какой-то мере заменял тогда клуб литераторов, маяковский напечатал в нашей газете фельетон ("дом герцена, только в полночном освещении"), в котором сатирически зарисовал несколько сценок времен первых лет нэпа.

Сидят они,

сижу и я,

во славу герцена жуя.

Мы сидели за маленьким столиком и обедали. Зашел разговор о всяких людях и людишках, которые выплыли в литературе в годы нэпа. Маяковский вдруг оставил ложку, которую держал в руке, и строго-укоризненно сказал мне:

- а вы печатаете василевского - не-букву!

илья василевский (не-буква) был известным журналистом дореволюционного времени, человеком даровитым, но далеким от революции и запятнавшим себя сотрудничеством в некоторых бульварных изданиях. В годы гражданской войны он оказался в эмиграции, а потом вместе с группой сменовеховцев вернулся в москву. Мне позвонил заведующий отделом печати наркоминдела, рассказал о василевском и просил не отказывать ему в сотрудничестве.

Василевский давал мне под разными псевдонимами материалы главным образом информационного, литературного и исторического характера, делал он это интересно, со сноровкой опытного журналиста.

Маяковский не возражал против этих материалов, но возражал против того, что в советской печати появился василевский (не-буква).

Я ответил: если нужно для интересов пролетариата, можно печатать и василевского (не-букву).

- Не нужно! - вскипел маяковский и так хлопнул кулаком по столу, что борщ из наших тарелок выплеснулся на скатерть.

Сидевшие за соседними столиками обернулись в нашу сторону, обед был испорчен. Мы поторопились закончить его, стараясь говорить на нейтральные темы, но разговор уже не получался.

При ближайшей встрече я дал понять маяковскому, что василевский появился в "вечерней москве" по рекомендации достаточно компетентных инстанций. Владимир владимирович примирительно усмехнулся:

- ваше дело, но я не стал бы...

Наше дружеское сотрудничество продолжалось.

В чем вина мейерхольда?

о выступлениях маяковского следует сказать особо. Не о чтении им стихов, а о лекциях, докладах, участии в диспутах, публичных беседах о литературе и искусстве. Как известно, они были очень многочисленны. Ни одни поэт ни до маяковского, ни после него не выступал так часто и страстно.

Из московских газет, пожалуй, больше всех информировала о литературных вечерах тех лет "вечерняя москва". Газета вообще уделяла большое внимание литературе и искусству. "Литературной газеты" еще не было, не было и возникших впоследствии газет "советское искусство", "советская культура". Помимо статей, рецензий, обзоров мы помещали много информации о литературной жизни, о театре, кино, изобразительных искусствах.

Не будет преувеличением сказать, что ни один писатель не привлекал столько внимания газеты, сколько маяковский. Часто появлялись сообщения о его выступлениях, разъездах, выходящих книгах, отчеты о диспутах. И даже не только московских.

В феврале 1925 года состоялся, например, диспут на тему "камни новой культуры". В нем приняли участие луначарский, семашко, маяковский. Отчет в нашей газете в весьма дружеских тонах передавал страстное выступление поэта против натурализма в молодом советском искусстве, в частности в живописи. "Я вижу фотографии, - говорил маяковский, - но не вижу искусства. К прекрасной фотографической фигуре пририсован кусочек фона, и то не своего, а взятого с чьей-нибудь картины. Это ли искусство?"

в начале 1927 года вся литературная и театральная москва спорила о своеобразной постановке мейерхольдом "ревизора". Андрей белый считал, что мейерхольд чуть ли не впервые в истории русского театра освободил "ревизора" от шелухи ложно классических традиций, в которых гибла символическая стихия гоголевского замысла. Луначарский тоже поддерживал мейерхольда, говорил, что мейерхольд восстановил подлинный гоголевский замысел и что вообще художник имеет право по-своему подойти к классическому произведению.

Было немало и решительных противников этой постановки, утверждавших, что мейерхольд допустил такой произвол, за который гоголь никакой ответственности нести не может. Демьян бедный выступил в "известиях" с фельетоном, в котором писал:

вот он мейерхольдовский "ревизор"

какого сорта.

Кажется, ясно до "чорта",

что нынешняя мейеро-бестолковщина

есть бесстыдная мережковщина.

Мейерхольдовская старина -

из "золотого руна".

И кто носится

с "революционным режиссером",

тот морочит нам голову

отъявленным вздором.

Маяковский, выступавший в дискуссии, происходившей в театре, занял совсем особую позицию. Для него важнее всего была мысль о том, что революционному театру нужна прежде всего современная пьеса. И поэтому он сказал:

"конечно, лучше совсем не ставить "ревизора". Но что же делать мейерхольду, когда у него нет современных пьес, достойных его режиссерского таланта... Если уж и ставить "ревизора", то, конечно, изменив его как можно больше. Вина мейерхольда в том, что в его спектакле слишком мало "отсебятины" ("вечерняя москва", 5 января 1927 года).

"Я хочу быть понят родной страной".

26 сентября 1928 года маяковский выступил в политехническом музее с докладом, в котором заявил о своем разрыве с "лефом". Наша газета отнеслась к новой позиции маяковского с полным сочувствием. Она писала о докладе: "зло и остроумно говорил маяковский о бессмысленнейшей и нелепейшей игре в литературные организации... Гневно и метко бросал он писателям обвинения в том, что они "оторвались от массовой работы..."

Дискуссии, которые маяковский вел на многочисленных и разных собраниях, часто продолжались, или, наоборот, предварялись, в моем маленьком редакционном кабинете. Однажды возник разговор о "непонятности".

- А все-таки, владимир владимирович, - сказал я, - некоторые ваши строфы и образы плохо понятны...

По-видимому, я коснулся чувствительного места. Маяковский ответил бурно:

- и вы! и вы! ну что непонятного? где? скажите!

он вскочил со стула и начал читать стихи. Не помню, что он читал, но, слушая его, невозможно было не отдаться очарованию его голоса, его убежденности, его поэтической страсти. Все сливалось в один поток эмоции и мысли, так явно ощутимых, что сознание и не задерживалось на чем-либо, будто бы и не сразу ясном.

Я должен был признать, что все понятно.

За несколько дней до смерти, 9 апреля 1930 года, маяковский выступал у студентов института народного хозяйства имени плеханова. "Когда я умру, - сказал он, между прочим, - вы со слезами умиления будете читать мои стихи. (Некоторые смеются.) А теперь, пока я жив, обо мне говорят много всяких глупостей, меня много ругают..."

Кажется, не будет преувеличением сказать, что наши беседы в редакции давали иногда маяковскому импульс для создания стихов. Это относилось к темам политическим, бытовым, а также и к темам искусства. Так, 4 марта 1928 года в газете был напечатан стихотворный отклик владимира владимировича на спектакль "проходная комната", поставленный в театре б. Корша, - "товарищи, где свистки? (вместо рецензии)".

Это был спектакль, который можно было считать выражением нэпманских вкусов в театре, - пошлое размазывание чувственных сцен, смакование всяких перекрестных сожительств. В полном соответствии с единодушным мнением наших редакций маяковский писал:

под потолком

притаилась галерка,

места у нее высоки...

Я обернулся,

впиваясь зорко:

- товарищи,

где свистки?!

пускай

глупцы

рукоплещут -

"браво!" -

но мы, -

где пошлость, везде, -

должны,

а не только имеем право

негодовать

и свистеть.

"Газетчики, огрызайтесь!".

Мы привыкли к тому, чтобы чувствовать маяковского своим не только в смысле идейно-творческом, но и профессионально-редакционном, бытовом. Это приводило к разным эпизодам, иногда забавным, иногда не совсем.

Не помню, о чем мы в данном случае договорились с маяковским. Он обещал что-то сделать для газеты. Проходит условленный срок - владимир владимирович не появляется. Еще несколько дней - ни маяковского, ни его рукописи. Вместо этого он присылает кого-то из друзей с просьбой поместить сообщение о лефовском собрании. Раздосадованный тем, что нет ожидаемой рукописи маяковского, я отказался поместить сообщение о собрании.

Через некоторое время пришел сам маяковский и начал разговор об инциденте. Тогда же он записал этот разговор, в котором сквозит обида, и вскоре напечатал его в журнале "новый леф" (n6 за 1927 год).

"Славу писателю делает "вечерка".

И "вечерка" обо мне - ни строчки.

Разговариваю с замредактором ч.

- Да, - говорит, - слыхал-слыхал, очень вас за границей здорово принимали, даже посольские говорили, большое художественное и политическое значение. Но хроники не дам. Почему? без достаточного уважения к нам относились. Вы - нас, мы - вас, мы - вас, вы - нас. Пора становиться настоящими журналистами.

Развесим удивленные уши, переспрашиваю восхищенно:

- как это вы, товарищ, так прямо выразились - и повторить можете?

- пожалуйста. Мы - вас, вы - нас, вы - нас, мы - вас. Учитесь быть журналистами.

До сих пор я думал только о качестве стихов, теперь, очевидно, придется подумать и о манерах".

Потом, через несколько лет, когда прозвучал трагический выстрел, я с болью думал о том, как часто даже люди, любившие маяковского, не учитывали его ранимость; забывали или не знали, что сокрушитель старой эстетики, революционер, находчивый, беспощадный полемист, не боящийся и грубой шутки, маяковский, с его фигурой атлета и громовым голосом, в личной жизни был тонко восприимчив, деликатен, чувствителен...

Наша размолвка продолжалась недолго. Маяковский снова стал частым гостем в редакции. Достаточно сказать, что только за вторую половину 1928 года он поместил в "рабочей москве" и "вечерней москве" 15 стихотворений.

Но самому маяковскому до конца жизни приходилось отбиваться от наскоков всяких улюлюкающих, защищать свою работу в газете, отстаивать самый принцип газетной работы писателя. Так, в 1929 году он писал:

"газетчик ... Начинает становиться в определении писательских размеров чуть не бранным словом...

Газетчики, огрызайтесь!..

Газета не только не располагает писателя к халтуре, а, наоборот, искореняет его неряшливость, приучает его к ответственности.

Чистое поэтическое толстожурнальное произведение имеет только один критерий - "нравиться". Работа в газете вводит поэта в другие критерии - "правильно", "своевременно", "важно", "проверено". //Источник информации: вечерняя москва //дата источника: 18.06.2003

 

 

RINO club
E-mail: rino@mail.ru
Кабель МКШ Челябинск
Этот домен продается здесь: telderi.ru, и еще много других